Не следует игнорировать жанр

Мой дедушка, как только, как только увидел Титаник, сразу сказал: он потонет. Дедушка кричал, хотел всех предупредить, но никто его не слушал. Старика заставили заткнуться и вывели из кинотеатра.

Комический эффект этой шутки достигается за счет деконтекстуализации последним утверждением всего ее предшествующего текста. Вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что контекст имеет ключевое значение для понимания текста. Но я все же твердо убежден, что начинать толкование нужно с понимания того, к какому жанру этот текст относится. Вы же поняли, что это была не реальная история с моим реальным дедушкой, а просто анекдот (причем – в современном значении этого слова, а не в классическом)?

Следует помнить, что Библия – это не просто книга, это целая библиотека, содержащая тексты множества жанров, среди которых:

– Назидательные тексты, как, скажем, Второзаконие, послания Римлянам или Ефесянам.

– Исторические тексты, например книги Чисел, Паралипоменон, Деяний апостолов.

– Поэтические тексты, в числе которых Псалмы, Экклезиаст, Песнь Песней.

– Риторические тексты: притчи-афоризмы, послания Иакова или Евреям.

– Образные тексты: притчи-истории, апокалиптические тексты.

– Частные тексты, к каковым относится переписка апостола Павла с Коринфской церковью, или послание Филимону.

Причем одна и та же библейская книга зачастую может включать тексты разных жанров, у каждого из которых – свои особенности толкования.

Назидательные тексты выполняют разъяснительную и предписательную функции. Предписания, как правило, представлены в императивной (т.е. побудительной) форме. Таковы, в частности, заповеди. Как, например: «Я, Господь твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства, да не будет у тебя других богов перед лицом Моих» (Исход 20:2,3). Это – безальтернативное предписание. Я, – говорит Господь, – Тот, Кто освобождает, и не намерен делить Своего места в вашей жизни с ложными богами, ведущими к порабощению.

Находим мы в Законе Моисеевом и предписания, предоставляющие выбор. Вот – наиболее явное из них: «Жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое» (Второзаконие 30:19). Но и здесь вполне очевидно, чего от нас ожидает Бог, и что повлечет за собою правильный выбор. Равно как и косвенно указываются последствия выбора неправильного. Однако сам выбор Господь при этом оставляет за нами.

Есть в Библии также заповеди-призывы, заповеди-приглашения. В особенности – в Новом Завете. Так, заповедуя ученикам: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, за вас ломимое; сие творите в Мое воспоминание… Сия чаша есть новый завет в Моей Крови; сие творите, когда только будете пить, в Мое воспоминание» (1 Коринфянам 11:23-25), – Иисус наполняет новым, сакральным смыслом вполне сложившуюся к тому времени традицию совместного застолья и призывает нас воспринять это нововведение.

Иные назидательные, тексты (как, например, в посланиях Римлянам, Ефесянам или соборных посланиях) могут не содержать предписаний, но разъяснять богословские истины. В любом случае, назидательные тексты, в большинстве своем, довольно однозначны и предполагают смиренное следование их указаниям и наставлениям.

Исторические тексты, со своей стороны, имеют не предписательное, а описательное значение. Они не дают указаний, как следует поступать, или же, как и что нужно понимать, а просто сообщают, как произошло то или иное событие. Некоторые из них могут служить примером при принятии решений или рассматриваться как прецедент, иные же отнюдь не являются инструкцией для следования.

Так, например, мы читаем: «Когда же [Авраам] приближался к Египту, то сказал Саре, жене своей: вот, я знаю, что ты женщина, прекрасная видом; и когда Египтяне увидят тебя, то скажут: это жена его; и убьют меня… Скажи же, что ты мне сестра, дабы мне хорошо было ради тебя, и дабы жива была душа моя чрез тебя» (Бытие 12:11-13).

Означает ли это, что если мы, идя с супругой поздно вечером темной улицей, заподозрим недобрые намерения у приближающейся подвыпившей компании, то должны упредить их действия, сообщая, что с нами – свободная женщина, готовая к ним присоединиться, лишь бы могли следовать дальше по своим делам? Конечно же нет. Произошедшее с Авраамом – просто исторический факт. Да, смалодушничал праотец. Кто из героев веры не падал? Даже Давид, муж по сердцу Божьему (Деяния 13:22), отнюдь не во всех своих поступках может служить образцом для подражания.

Или, скажем, Петр «начал клясться и божиться, что не знает Сего Человека» (Матфея 26:74). Следует ли нам «по-апостольски» отрекаться от Господа? Должны ли мы лжесвидетельствовать, давать ложные клятвы и даже поминать имя Божье всуе, лишь бы нас не заподозрили в верности Христу? Мы понимаем: Симон Ионович сплоховал, проявил слабость. И упоминание об этом, кстати, служит куда большим признаком достоверности и честности библейского повествования, чем если бы оно представляло нам безупречных людей в лубочно идеальных отношениях.

Поэтические же тексты, в свою очередь, и о фактах-то говорят весьма косвенно: «Волосы твои – как стадо коз, сходящих с Галаада; зубы твои – как стадо овец, выходящих из купальни, из которых у каждой пара ягнят, и бесплодной нет между ними» (Песнь Песней 6:6). Значит ли это, что у возлюбленной Соломона волосы покидали голову, как козы, бегущие с горы, а вместо зубов были беременные овцы? Ну, конечно же – нет!

Поэзия оперирует образами, сообщающими нам не столько факты, сколько их значение и отношения, стоящие за ними. Потому-то не стихают дискуссии о смысле «Песни песней». Повествуется ли в этой книге об отношениях мужчины и женщины? Или – об отношении Бога и души? Или же – об отношениях Христа и Церкви. Ответ: да. Потому что отношения во всех этих случаях – одинаковые. Они друг друга взаимно отображают.

Риторические тексты в то же время изобилуют обобщениями, афоризмами, речевыми фигурами. К примеру: «Премудрость возглашает на улице, на площадях возвышает голос свой» (Притчи 1:20). Говорится ли здесь о некой речистой даме по имени Хохмот («премудрость») или, в греческом варианте, – София? Нет, это – персонификация: риторический прием, когда абстрактное понятие (в данном случае – «премудрость») наделяется признаками чего-то конкретного и даже обладающего личностными свойствами.

Да, время от времени принимались попытки толкования этого текста, как свидетельства о Премудрости, некоего женского начала в божественном триединстве. Например – идея «софийности» в трудах Парижской православной школы. На самом же деле этот текст иносказательно обращается к образу центральной улицы города или площади перед городскими воротами, где собирались старейшины, и куда люди могли приходить за мудрым советом.

И вряд ли, читая текст: «Всякое естество зверей и птиц, пресмыкающихся и морских животных укрощается и укрощено естеством человеческим, а язык укротить никто из людей не может» (Иакова 3:7,8), – вы представляете циркового укротителя, который щелкает хлыстом для усмирения вышедшего из под контроля языка. Это – метафора, в которой язык понимается не буквально, как орган речи, но представлен, как некое дикое существо. Но мы понимаем: говорится здесь о нашем неумении контролировать в гневе свою речь.

Подобным образом, в тексте: «Имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и с терпением будем проходить предлежащее нам поприще» (Евреям 12:1), – проводится аналогия между нашей жизнью и спортивным забегом. А метафора облака указывает не на скопление водных паров в атмосфере, а на множество зрителей на трибунах стадиона.

Послания Иакова и Евреям, по сути, относятся к риторическим текстам, и потому могут рассматриваться в большей степени, как письменные проповеди, чем как эпистолярные произведения (переписка).

Сергей Головин facebook.com